бери меня без целлофана
Бери меня без целлофана
«Стремиться быть честным, чистым, цельным, верным гораздо сложнее, нежели быть распоясанным, разнузданным, вероломным и коварным».
«Наверное, только даун может быть безмятежно счастлив и абсолютно всем доволен. Но в принципе мне мои занятия нравятся. Что плохого? Хожу, морду крючу, еще и деньги платят».
«От воинствующего дилетантизма надо избавляться».
«Я стараюсь не смотреть на себя в зеркало. Это портит мне настроение. Эта фигня, которая смотрит на меня из зеркала, мне не нравится».
«Кино — великий обманщик».
«Для исследования жизни человеческого духа, что может быть экстремальнее, чем война?».
«Я люблю умирать в кадре. Для меня это как реинкарнация: родился, прожил, умер. Роль позволяет, и для меня естественно — начал роль и закончил, все произошло».
«У меня нет мечты, что-то сыграть, я не думаю, о том, что будет завтра».
«Я не уверен, что ассоциируюсь с типом настоящего мужчины. По крайней мере, от меня самого это довольно далеко».
«У меня обычные желания — как у всех. Кому-то не хватает на бутылку водки, а кому-то на яхту».
«Прекрасно смотримся. два педараса. «
Из передачи «Ночной полет» с Андреем Паниным от 17.12.2008. Вопросы задает Андрей Максимов:
-Для Вас жизнь – повод для печали?
— Между первым главным событием и вторым иногда проходит очень много времени. Можно чем-то его занять интересным :))
— Но, в общем-то, можно. Смысл? :))). Ха-ха-ха. Нет, не знаю ответа, ей-богу.
— Вот, очень хороший вопрос! Можно я его переадресую? А смысл, да?
— :))) Т.е. Вы живете, на самом деле, в постоянной печали, с которой Вы бесконечно боретесь?
— Как бы сказать-то? Эта мысль постоянно бьется, как бы, вот в этом (Андрей Панин показывает на лоб), что можно назвать у других мозгом, но я не уверен, что я живу в постоянной печали. Наверное, меня немножко подкидывает все время, то в одну сторону, то в другую. Собственно, это, наверное, и есть жизнь: попытка уйти от вопроса «зачем ты, собственно, это делаешь, зачем ты живешь».
Хорошая могила. «Бедные родственники», режиссер Павел Лунгин
Автор сценария Геннадий Островский.
Режиссер Павел Лунгин.
Оператор Михаил Кричман.
Художник Сергей Бржестовский.
Композиторы Мишель Арбатц, Рош Аве, Юваль Мисенмашер.
Звукорежиссеры Ален Курвелье, Стефан Альбине.
В ролях: Константин Хабенский, Сергей Гармаш, Леонид Каневский, Даниил Спиваковский, Марина Голуб, Наталья Коляканова, Эстер Гуетен, Отто Таусик, Грегуар Лепренс-Ренге, Миглен Мирчев, Петр Солдатов, Евгения Дмитриева, Филипп Иванченко, Михаил Парыгин, Елена Галибина, Екатерина Кибовская, Александр Ильин, Владимир Сальников, Марьяна Шульц.
«Оникс». Россия — Франция. 2005
Сначала знаменитый апокриф. В Канне-90 дебютную картину Павла Лунгина «Такси-блюз» отметили Спецпризом за режиссуру. Между тем фильм крайне не понравился Жан-Люку Годару, который оперативно откликнулся на чужой триумф следующей репликой: «Стоит увидеть, как Лунгин поглощает свой утренний йогурт за столиком каннского кафе, чтобы понять — перед нами мошенник и прохвост». Как-то вот так.
Успех Лунгина, его решительная, нагловатая манера повествования не понравились отечественному истеблишменту: реплику Годара единодушно подхватили газеты и злые языки коллег-кинематографистов. Лет через десять, напомнив Лунгину тот злополучный наезд мэтра, саркастичный интервьюер поинтересовался психологическими последствиями, кажется, надеясь услышать отповедь Годару, гневное опровержение, полемику. Но ответ Лунгина приятно удивил. «Бог с вами, — ответил он, — где Годар и где я! Вероятно, случайно попался ему на глаза. Не уверен, что Годар вообще смотрел ту мою картину. Он и думал, и говорил о чем-то о своем». Мне понравились эти легкость и незакомплексованность. Лунгин, живший в то время в Париже, производил впечатление действительно свободного человека. Однако фильмы его не находили в моей душе никакого сочувствия. Чего стоит один Мамонов в «Такси-блюзе»! После «Линии жизни» совсем перестал Лунгиным интересоваться.
Год назад взялся писать для одной питерской энциклопедии текст про «Свадьбу». Скорее всего потому, что картину снимали под Тулой, я-то сам в Туле живу. Оказалось, «Свадьба» — очень умная, тонкая картина про борьбу живых с мертвыми, про то, как дикая дивизия невменяемых упырей — все эти герои соцтруда и милиционеры, совковые родители и новорусские предприниматели, хабалки и карьеристы — мешают доброму молодцу жениться, и про то, как он в лучших традициях архаического фольклора — то есть всего за одни сутки — все-таки становится и мужем, и отцом. Важнейший, наряду с муратовскими, фильм постсоветского периода!
Новый фильм Лунгина — победившие на сочинском «Кинотавре» «Бедные родственники» — рифмуется со «Свадьбой». Обе работы выполнены в стиле неукротимой витальности, в манере «буря и натиск», «скорость и наглость», на грани потери «хорошего вкуса» — этой сомнительной категории, по наличию которой отечественные образованцы-начетчики опознают своих, «грамотных». Роевое томление то и дело разрешается у Лунгина выбросом сумасшедшей индивидуальной энергии очередного оголтелого солиста. Однако если «Свадьба» — волшебная сказка из жизни русских, то «Бедные родственники» — то ли назидательная притча, то ли фарс из жизни евреев.
Константин Хабенский играет «Остапа Бендера», Наталья Коляканова — «мадам Грицацуеву», а фильм в целом — история неудавшегося плутовства. По мне, и сюжет, и диалоги сценариста Геннадия Островского значительно уступают соответствующим компонентам «Свадьбы», писать которую Лунгину помогал Александр Галин. Однако и в новой картине есть перлы, которые запоминаешь надолго. «Человеку нужна хорошая могила. На неделю. Поскорбит — и уедет», — такими словами пришлый герой Хабенского, циничный король проигрыша по имени Эдуард, приобщает к своему плутовству местного раввина, хранителя еврейских могил. Городок Голотвин предстоит выдать за Голутвин. На самом деле Голутвин был стерт с лица земли во вторую мировую. Там теперь пустыня. Эдик привозит богатеньких иностранцев, чтобы те встретились со своими давно утерянными родственниками, так сказать восстановили связь, припали к корням, обнялись с живыми, порыдали над мертвыми. Голутвинские родственники, ясное дело, подставные, а деньги, хотя и верные, но небольшие.
Вот именно, оформилась новая тенденция: наши выдающиеся режиссеры бессознательно, но тем более последовательно и жестко обесценивают деньги, дискредитируют саму идею больших легких денег, еще недавно столь популярную. Ой, симпто-ом! Режиссеры же, правда, не лохи. Видят далеко, зорко. В «Настройщике», адаптируя традиционную западную фабулу «криминальная афера», Муратова понижает рабочую сумму с традиционных миллионов долларов до «всего лишь» восьми тысяч. Впрочем, всем ее персонажам и эта сумма кажется чудовищно большой, легко провоцирующей и многомесячную плутовскую возню, и трагические сожаления обманутой жертвы.
Лунгин идет еще дальше. Едва явившись в местечко, его Эдик предлагает первому попавшемуся пареньку «хорошо заработать». Сколько же? А целых 20 долларов! И впоследствии будут травмировать слух подобные «большие-пребольшие» суммы: 25 долларов, 50 долларов, максимум 90. Профанация либерального бреда (или все-таки лукавства?) относительно радужных перспектив отечественного общества потребления и сопутствующей ему внезапной капиталистической демократии.
Островский с Лунгиным рассказывают немудрящую историю про то, как любимое дитя нэпа, Эдуард Бендер в исполнении Хабенского, терпит полный финансовый и человеческий крах, зато лжеродственники, к полному изумлению корыстного интригана, который, по словам некоей русалочки, «никого никогда не любил», братаются, целуются, сливаются в экстазе. Снова, снова симптом. Историй такого рода, с таким вот пафосом не снимали у нас три тысячи лет.
Повторюсь, Лунгин — свободный человек, смелый. В Москве или Питере подобный фильм еще невозможен. Только в Одессе или Париже. Смысл лунгинской манифестации вот в чем. Подавляя нарратив, вкус и хорошие глянцевые манеры предельной экзальтацией, Лунгин отсылает к внефильмической реальности. Он говорит: есть вещи поважнее претенциозного «качественного кино», поважнее искусства. Ему в очередной раз кричат: «мошенник, прохвост», а он кротко улыбается: есть базовые вещи, глядите, и эти вещи располагаются в точке разрыва повествовательной ткани и ткани эмоциональной.
В середине фильма припомнил прошлогоднюю историю. Случайно оказался в одной еврейской семье, где несколько дней интенсивно общался с больной, но бодрой духом еврейской же бабушкой. Допустим, она ценит Савика Шустера с правозащитниками и не ценит Буша-младшего, я же наоборот, но все равно — с ней было интересно спорить и даже в корректной форме ругаться. Один раз речь зашла о нынешних беспризорных детях, тему подсказал телевизор. Она зачем-то ляпнула, а я почему-то запомнил: «В детдомах нет ни одного еврея. Евреи никогда не бросают своих детей в детдомах».
Дело ведь не в конкретной бабушке. Просто существуют формулы, вполне обеспеченные смыслом: основательные, несмешные. И есть многочисленные другие: амбивалентные, для жонглерства. Так вот, жизнеспособны лишь те социальные образования (этнос, государство, команда, бригада, семья и т.д.), которые могут предъявить пару-тройку обеспеченных концептов. Я не знаю, есть ли в наших детдомах евреи, это и не важно. Дело в том, что бабушкин концепт кажется высеченным из мрамора, из гранита. Словно тут не бабушкин треп, а спущенная откуда-то сверху заповедь. Кажется, от этих слов срываются «гроба шагать четверкою своих дубовых ножек». То есть можно быть анти- или филосемитом, но нельзя эту формулу проигнорировать, нельзя ее засмеять. Она не позволит, она сопротивляется иронии. Зато любимый мною «Брат-2» целиком состоит из поливалентных предложений. «Русские своих на войне не бросают!» — эта формула ходит ходуном, вибрирует, издевается. Правда, что ли — не бросают? Каких таких «своих»? На какой такой войне? А если эта война — гражданская, то бишь наша самая популярная, наша по-настоящему отечественная? Почва уходит из-под ног, и это страшное шаткое состояние компенсируется смехом. «Но-но, я полицейский!» — «Да я и сам милиционер!» Помню, как на этом фильме сползал от смеха куда-то под лавку. Раззудись плечо, размахнись рука. Ничего святого. Заповедник постмодернизма.
…И идут без имени святого
Все двенадцать — вдаль.
Наше новое барство уже заказывает «красоту», «эстетику», «величие» и «глубину», но тут появляется Лунгин и говорит: «Человеку нужна хорошая могила. На неделю. Зато красота с величием — фактически не нужны. Ну, или потом, потом». Вот вам «Бедные родственники»: не шедевр, больше, чем шедевр, — другое. В интервью Киры Муратовой, напечатанном в «Искусстве кино», я наткнулся на апологию Сергея Герасимова, у которого Муратова училась во ВГИКе. Герасимова, одного из лидеров советского официоза, давно, еще с перестройки, принято, презирая, разоблачать. И вдруг, резко меняя тон своих высказываний с игриво-необязательного на трепетный и ответственный, Муратова говорит: не трогайте Герасимова, что вы про него знаете?! Он был замечательный, благородный; любил своих учеников и неизменно им помогал; я всегда его защищаю, я не могу слышать о нем дурные слова, не могу!! Очень похоже на Лунгина. Муратова тоже поначалу со всем соглашается, кокетничает и юлит, но вдруг дает понять, что ее игра не тотальна. Что есть черта, за которой начинаются базовые ценности. Может, две-три, может, даже одна. И уже не до смеха, не до кокетства, не до цинизма. «Человеку нужна хорошая могила. Поскорбит — и уедет».
Кстати, Герасимов — человек 20-х годов, из породы фэксов. Вот, оказывается, откуда в фильмах Муратовой эта воля к безукоризненной форме, этот блеск! Все получено из первых рук, она — наследница по прямой. Ее безукоризненный вкус — лишь надстройка над чем-то более существенным. Это всегда опознаешь, чувствуешь. У нынешних, корыстолюбивых и циничных, никогда не случится ни лоска, ни формы, ни даже качественного глянца. Кто их учителя, кто диктовал им формулы успеха? Новые русские экономисты, менеджеры, дельцы? Что ж, и экономистов, и кинематографистов погребут обломки одноименного, то бишь новорусского рая.
Последний урок Лунгина: образ делается вопреки бытовой достоверности и наперекор повседневной очевидности. Никто не знает будущего, но свободные художники кое-что угадывают.
10 августа 2005 года
Журнальный вариант статьи Игоря Манцова, написанный для интернет-издания «Русский журнал»
Бери меня без целлофана
А всего их у нас: восемнадцать совсем мелких — хотя теперь на этой стороне остается уже вдвое меньше, и четырнадцать девчоночек постарше. Минус Лиза, минус Света, которые уже вроде к бойцам относятся, но их я тоже сразу следом за мелюзгой переправлю. Ну и Данька с воспитательницей «Тортиллой» (так и не удосужился запомнить как её величать — каюсь), которым тоже сразу после остальных своих, туда же дорога.
Каждый взрослый тащит на себе большущий рюкзак, а за собой навьюченную лошадь, корову, или свинью на поводке и с мешком на морде. Их система пропускает не учитывая. Чтобы было с чего начинать и совсем уж не выглядеть нахлебниками и босяками — нищебродами.
Все проходит штатно, если не считать некоторых заминок с упирающимися животными.
Все двадцать душ переправлены. Теперь ждать три часа до следующей группы.
Ненадолго задерживаюсь в мире нугари. Ибо несмотря на принятое еще накануне решение и ночь до краев полную любви, споров, нежности, ругани, слез, упреков, возражений и снова любви — моя Валькирия, уже на этой стороне, напоследок все-таки срывается.
Отведя подругу в сторону и закаменев лицом и взглядом — тупо игнорю её слова и жесты, недостойные благовоспитанной юной леди. Нормальное такое прощание получилось. Живое и нескучное! Ох, а теперь еще и в слезы ударилась. Беда-а!
И ведь понимает дева, что так надо — именно она основной рычаг воздействия на меня. Не дай бог выкрадут или грубо напрямую захватят. И тогда все! Бери меня без целлофана.
Ладно не навсегда расстаемся, в конце-то концов. Если возникнет желание поиграть в Хатико и неподвижно сидеть у портала — девочка-самурай каждые три часа, невзирая на время суток, сможет лицезреть негодяйскую физиономию своего гадкого белого господина. Как раз достаточно времени для того, чтобы подобрать новые эпитеты, характеризующие мою подлую мужскую, шовинистическую, эгоистическую, рабовладельческую и женоненавистническую сущность.
Угомонилась наконец моя черешня. А после упоминании о верной заморской собаке даже хохотнула — смешно задрав носик и прощающе вскидывая к небу свою божественную челку.
Все она понимает. Просто этой дурехе необходимо убедить себя, что решение принималось ею самостоятельно, ну и естественно оставить за собой последнее слово. Она же у меня девушка с характером. Кукла глазастая!
… Да своими действиями мы рискуем разозлить паучиху. И спровоцировать её на самые крайние меры. И мы это прекрасно понимаем.
Но — нет иного выхода! Или я его не вижу. В одном твердо уверен — не будет никакого партнерства и тем более никакого отдельного «баронства» на правах автономии. Не тот человек Рул. Это же горгулья! Стопроцентная самка богомола! Попользует нас во всех позициях и сьест!
И скорее рано, чем поздно — она просто возьмет в заложники тех, кто мне близок. Или близких моих близких. И всё! Поэтому они должны оказаться в безопасности в первую очередь. А то, как в случае с Хлыстом получится. Дешево и сердито. И буду я у неё в роли марионетки и придворного караванщика на веревочке. Причем в кандалах и на цепи — возможно отнюдь не в переносном, а в самом прямом смысле. А куда я денусь, если на кону будут стоять жизни Ольги, Валентина, Зимнего, семьи Олега, Даньки, Ксюхи и прочих? Буду водить, кого укажет черная госпожа, туда-сюда и не тявкать.
И я не могу быть полностью уверен в Хлысте. Если паучиха прикажет ему взять мою женщину — он сделает это. Возможно вопреки желанию и с болью душевной, но сделает. И винить его за это я не могу. Я бы на его месте, скорее всего, тоже поступил именно так.
И вообще — освождение принцессы из драконьей башни не очень-то и давно, уже происходило. Плавали — знаем. Вот только Рул — не трусливый Сереня со своим самоувереным приятелем в черном берете. У неё так просто, никого и ничего отбить и отобрать не получится. Да и бойцов у этой змеи слегка побольше, чем у покойных будет. Так что все правильно.
… Закончив с проводкой людей — становлюсь совершенно свободным на ближайшие три часа и обьявляю «общий сбор». Вчера состоялся «малый» — только «для своих». Сегодня пришло время расширенного — уже для всех. Да — вот так. «Свои» мне несоизмеримо дороже пришедших позавчера. Это правда — к чему лицемерить? К примеру Мари-мелкая, однозначно имеет приоритет перед, тем же бывшим участковым Заливиным, а тем более перед совсем неизвестными мне людьми, большинство из которых я знаю только в лицо. Она уже часть моей стаи. Да что уж там — часть моей семьи практически.
Бери меня без целлофана
| / Колонки / Злые улицы |
получить по E-mail 
версия для печати