приобщите меня к своему кутежу
Хайям на приёме у психоаналитика
Представление Омара Хайяма о мироустройстве можно выразить следующими словами. Он атеист, не верит в Творца и сотворённость мира, не верит в загробный мир. Но мысль о конечности жизни приводит его к идее бессмысленности бытия, что ввергает его в отчаяние, которое систематически фонтаном бьёт из его стихов. И коль скоро жизнь столь бесполезна и безысходна, заключает он, то давайте будем пить, развлекаться, предаваться любовным утехам и т. п.
Нет ни рая, ни ада, о сердце моё!
Нет из мрака возврата, о сердце моё!
И не надо надеяться, о сердце моё!
И не надо бояться, о сердце моё!
Я нигде преклонить головы не могу.
Верить в мир замогильный – увы! – не могу.
Верить в то, что, истлевши, восстану из праха
Хоть бы стеблем зелёной травы, – не могу.
Если б мог я найти путеводную нить,
Если б мог я надежду на рай сохранить,-
Не томился бы я в этой тесной темнице,
А спешил место жительства переменить!
Пью вино, ибо скоро в могиле сгнию.
Пью вино, потому что не верю вранью
Ни о вечных мучениях в жизни загробной,
Ни о вечном блаженстве на травке в раю.
Неверие в вечную жизнь приводит Хайяма к мысли о том, что как ни живи – итог один.
Будь жизнь тебе хоть в триста лет дана –
Но всё равно она обречена,
Будь ты халиф или базарный нищий,
В конечном счёте – всем одна цена.
В этом мире ты мудрым слывёшь? Ну и что?
Всем пример и совет подаёшь? Ну и что?
До ста лет ты намерен прожить? Допускаю.
Может быть, до двухсот проживёшь. Ну и что?
Двести лет проживёшь или тысячу лет –
Всё равно попадёшь муравьям на обед.
В шёлк одет или в жалкие тряпки одет
Падишах или пьяница – разницы нет!
Мертвецам всё равно: что минута что час,
Что вода – что вино, что Багдад – что Шираз.
Полнолуние сменится новой луною
После нашей погибели тысячи раз.
Ни продолжительность жизни, ни её качество, ни образ жизни, ни формы поведения, ни достигнутые результаты не имеют никакого значения. Понятно, что такая философия приводит к безысходности.
Не одерживал смертный над небом побед.
Всех подряд пожирает земля-людоед.
Ты пока ещё цел? И бахвалишься этим?
Погоди: попадёшь муравьям на обед!
Вижу смутную землю – обитель скорбей,
Вижу смертных, спешащих к могиле своей,
Вижу славных царей, луноликих красавиц,
Отблиставших и ставших добычей червей.
В прах судьбою растертые видятся мне,
Под землёй распростёртые видятся мне.
Сколько я ни вперяюсь во мрак запредельный:
Только мёртвые, мёртвые видятся мне…
И того, кто умён, и того, кто красив,
Небо в землю упрячет, под корень скосив.
Горе нам! Мы истлеем без пользы, без цели.
Станем бывшими мы, бытия не вкусив.
Эта жизнь – солончак. Вкус у жизни такой,
Что сердца наполняются смертной тоской.
Счастлив тот, кто её поскорее покинет.
Кто совсем не родится – познает покой.
Где же выход из безвыходного положения? Он видится Хайяму в весьма неожиданном месте – в кувшине вина.
Оттого, что неправеден мир, не страдай,
Не тверди нам о смерти и сам не рыдай,
Наливай в пиалу эту алую влагу,
Белогрудой красавице сердце отдай.
Лживой книжной премудрости лучше бежать,
Лучше с милой всю жизнь на лужайке лежать.
До того как судьба твои кости иссушит –
Лучше чашу без устали осушать!
Пью не ради запретной любви к питию,
И не ради веселья душевного пью,
Пью вино потому, что хочу позабыться,
Мир забыть и несчастную долю свою.
Не бойся, друг, сегодняшних невзгод.
Не сомневайся, время их сотрёт.
Минута есть, отдай её веселью,
А что потом придёт, пускай придёт.
Принесите вина – надоела вода!
Чашу жизни моей наполняют года.
Не к лицу старику притворяться непьющим.
Если нынче не выпью вина – то когда?
То он призывает к спокойствию.
Беспощадна судьба, наши планы круша.
Час настанет – и тело покинет душа.
Не спеши, посиди на траве, под которой
Скоро будешь лежать, никуда не спеша.
Долго ль спину придётся мне гнуть или нет,
Скоро ль мне суждено отдохнуть или нет –
Что об этом вздыхать, если даже вздыхая,
Я не знаю: успею вздохнуть или нет?
Океан, состоящий из капель, велик.
Из пылинок слагается материк.
Твой приход и уход не имеют значенья.
Просто муха в окно залетела на миг…
Тайну вечности смертным постичь не дано.
Что же нам остаётся? Любовь и вино.
Вечен мир или создан – не всё ли равно,
Если нам без возврата уйти суждено?
Наконец, он начинает шутить, причём юмор у него достаточно злобный.
Слышал я: под ударами гончара
Глина тайны свои выдавать начала:
«Не топчи меня!- глина ему говорила.-
Я сама человеком была лишь вчера».
Поглядите на мастера глиняных дел:
Месит глину прилежно, умён и умел.
Приглядитесь внимательней: мастер – безумен,
Ибо это не глина, а месиво тел!
Долго ль будешь мудрец у рассудка в плену?
Век наш краток – не больше аршина в длину.
Скоро станешь ты глиняным винным кувшином.
Так что пей, привыкай постепенно к вину!
Когда голову я под забором сложу,
В лапы смерти, как птица в ощип угожу, –
Завещаю: кувшин из меня изготовьте,
Приобщите меня к своему кутежу!
В окруженьи друзей, на весёлом пиру
Буду пить эту влагу, пока не умру!
Буду пить из прекрасных гончарных изделий, –
До того как сырьём послужить гончару.
Но, он не может удержаться от морализаторства.
Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало,
Два важных правила запомни для начала:
Ты лучше голодай, чем что попало есть,
И лучше будь один, чем вместе с кем попало.
Долго ль будешь ты всяким скотам угождать?
Только муха за харч может душу отдать.
Кровью сердца питайся, но будь независим.
Лучше слёзы глотать, чем объедки глодать.
Если низменной похоти станешь рабом –
Будешь в старости пуст, как покинутый дом.
Оглянись на себя и подумай о том,
Кто ты есть, где ты есть и – куда же потом?
Трудно сказать, велика ли роль О. Хайяма в распространении алкоголизма как образа жизни и других пороков. Не склонен думать, что непьющий человек, начитавшись его четверостиший станет пьяницей. Но уверенно можно сказать, что человек, пьющий и склонный к нетрезвому образу жизни и другим порокам с удовольствием будет читать его стихи и находить в них (говоря языком психологов) положительное подкрепление своим пагубным привычкам. Конечно вина Хайяма и других «просветителей», таких как Вольтер, де Сад и т. д. перед человечеством весьма велика.
Население Земли всё больше увязает во всех пороках и уже не считает пороком прелюбодеяние, пьянство, наркоманию и т. п., а скорее относится к этому как к чему-то естественному и неизбежному. Но мне думается, что из творчества Хайяма можно извлечь и немало полезного. Изучая, его мы видим, как неверие порождает отчаяние, а оно в свою очередь становится причиной возникновения в подсознании разрушительных программных установок. У большинства людей эти установки скрыты глубоко в подсознании, осуществляются автоматически, неосознанно. Стихи Хайяма подобно сеансу психоаналитика раскрывают нутро атеиста, выворачивают наизнанку неправильно сросшиеся логические схемы. Тем самым, они могут быть использованы в психотерапии.
Разрушительная установка выглядит примерно так: «Жизнь конечна» ; «Мы превратимся в пыль» ; «Нет ни воздаяния, ни наказания» ; «Надо получить максимум удовольствий». Но удовольствия подобны солёной воде: чем больше пьёшь – тем сильнее жажда. Об этом тоже сказано у Хайяма:
Жизнь мгновенная, ветром гонима, прошла
Мимо, мимо, как облако дыма, прошла.
Пусть я горя хлебнул, не хлебнув наслажденья,
Жалко жизни, которая мимо прошла.
По всей видимости, ничего кроме горечи и похмельного синдрома не остаётся от всех удовольствий, как бы ни старались Хайям и другие гедонисты. Поэтому взамен пункта о максимуме удовольствия некоторые люди пытаются подставить пункты вроде того, что достойно прожить, быть полезным для общества, оставить доброе имя и т.п. Но всё это – эрзац-цели, неспособные в полной мере придать жизни смысл. Попытки найти смысл жизни для атеиста оказываются бесплодными, мысли об этом морально изматывают его, приводят к тому, что он боится самого вопроса и старается об этом не думать. Всякая попытка размышления на эту тему приводит его к заключению: «Да ну его к чёрту! Пойдём лучше в кабак!». Ещё Достоевский отмечал, что встреча любителей философии начинается с обсуждения мировых проблем, а заканчивается выпивкой.
У значительной части людей вошло в привычку в любой ситуации, вызывающей внутреннее напряжение разряжаться посредством спиртного или табака. Хотя существует мнение об органической зависимости от алкоголя и табака, всё же психологическая составляющая зависимости существенно преобладает над органической. Существует множество алгоритмов вроде «Встретил друга – надо выпить», «Поругался с кем-нибудь – надо закурить» и т. п. То есть человек запрограммирован во множестве ситуаций на совершение определённых действий и эти программы срабатывают неосознанно, автоматически. А для недопущения их срабатывания требуется усилие воли.
Согласно заключению В. Франкла подавляющее большинство психологических проблем имеют ноогенный генезис, т. е. связаны с отсутствием смысла жизни. А причиной того, что люди не могут найти смысл жизни является атеизм. Неверие в вечную жизнь обессмысливает для атеистов и земную жизнь и является причиной возникновения разрушительных программ, что очень ярко показано в творчестве Хайяма.
Эти же программы доминируют в подсознании наших современников-атеистов в запакованном виде. Но помимо них в подсознании существуют и программы, которые в какой-то степени нейтрализуют разрушительные программы. Словесно их можно выразить примерно так: «Конечно, мы не бессмертны, но жить стоит ради … (детей, Родины, нации, человечества и т. п.)». Эти программы являются попыткой придать жизни хоть какой-то смысл, посредством выдвижения эрзац-целей. Они не позволяют человеку покончить с собой из-за безысходности, дают силы, для того чтобы жить и трудиться. Но всё равно это неполноценные ущербные программы, неспособные освободить человека от гнёта одиночества и беспомощности перед смертью. Несмотря на нейтрализующее действие программ, связанных с эрзац-целями, разрушительные программы вызывают нездоровые пристрастия, чувство вседозволенности по отношению к слабым, беспомощность перед сильными, порождают агрессию, направленную вовне и вовнутрь.
Поэтому заменой пункта о максимуме удовольствий на более благообразный, но столь же бессмысленный лозунг невозможно существенно изменить положение дел. Требуется фундаментальный пересмотр системы взглядов, начиная с пункта о конечности жизни. Современные научные данные приводят к однозначному и бесспорному заключению: «Существует Творец, существует душа и нет никаких оснований думать, что сотворивший душу и облекший её плотью Создатель оставит нас без ответа. Поэтому, нашу жизненную стратегию мы должны строить с оглядкой на Страшный Суд». На основе такой картины мироустройства можно строить продуктивные программные установки.
«Жизнь бесконечна!». ; «Мы не обречены на небытие, и нас не оставят без ответа». ; «Нужно стремиться к счастью для себя и для окружающих, минимизируя вред для остальных людей и окружающей среды». ; «Нужно обеспечивать для себя благоприятную среду обитания не только на земной период жизни, но и на период вечной жизни».; «Нужно жить с надеждой на вознаграждение в вечной жизни и с оглядкой на вечные муки за нехорошие дела».
Такая программа может дать мощный импульс человеку, измотанному ноогенным неврозом, она как свет в конце туннеля для тех, кто не знает куда себя приткнуть. Но атеисты, как правило, не хотят даже рассматривать этот спасительный для них вариант. Атеизм – такое заболевание, которое не позволяет своей жертве искать своё избавление. Они страшно рады избавлению от гнёта религиозных запретов и предписаний, что не замечают под какой страшный гнёт они угодили, освободившись от первого.
(Здесь нужно сделать следующую оговорку. Нет никакой гарантии того, что все стихи приписываемые перу Хайяма действительно принадлежат ему. И даже если это его стихи, то не обязательно, чтобы они выражали его личное отношение к жизни. Вполне возможно, что он, призывая к неверию или распутному образу жизни, выражает не свою личную позицию, а позицию некоего персонажа, дабы раскрыть внутренние побудительные механизмы, приводящие к тому или иному образу мысли.)
Интересно, что Хайям жил в исламской среде, то есть в обществе, чья религия фокусирует внимание на бренности этого мира, на преходящести его радостей. Красной нитью через исламское мировоззрение проходит мысль: «Не обольщайся земной жизнью, трудись для вечности, торопись делать добро». Хайям отвергает вечность и торопится выпить лишнюю чарку. Он издевательски отвергает всё, что связано с религией. В то время как правоверные слышат призыв на молитву, ему чудится зов кабака:
Рано утром я слышу призыв кабака:
«О безумец, проснись, ибо жизнь коротка!
Чашу черепа скоро наполнят землёю.
Пьяной влагою чашу наполним пока!».
Я в мечеть не за праведным словом пришёл,
Не стремясь приобщиться к основам, пришёл.
В прошлый раз утащил я молитвенный коврик,
Он истёрся до дыр – я за новым пришёл.
Творчество Хайяма является красноречивым свидетельством того краха, к которому приводит отдельного человека и всё человечество попытка построить жизнь на основе атеизма. Хайям не ищет компромиссов, не обманывает себя эрзац-программами, он безжалостно режет правду-матку, говоря о бессмысленности жизни и за редким исключением он логически последователен. В этом его несчастье, из которого мы можем извлечь для себя поучительный урок.
Приобщите меня к своему кутежу
© О. Румер, перевод на русский язык. Наследники, 2017
© Дм. Седых, перевод на русский язык. Наследники, 2017
© А. Кушнер, перевод на русский язык, 2017
© Б. Розенфельд, перевод на русский язык, 2017
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017
«С чего начать?» – этот вечный вопрос не только созвучен строю русской души, но и удивительно актуален для каждого, кто пытается подступиться к прояснению проблем, связанных о творчеством Омара Хайяма, этого персидского гения ХI – ХII вв. Традиционный зачин об «открытии» Хайяма в XIX в. английским поэтом Эдвардом Фицджералдом, по-моему, уже всем надоел, однако факт остается фактом: именно после публикации в 1859 г. переводов четверостиший Хайяма, выполненных Эд. Фицджералдом, на европейском поэтическом небосклоне зажглась новая звезда. Эта звезда персидской поэзии разгоралась все ярче, подчиняя своему влиянию Европу, а за ней и Америку, Хайям превратился в моду, переходящую в эпидемию, а книга Фицджералда, содержавшая 101 четверостишие, выдержала до конца XIX века 25 изданий. В Иране, где Хайям прежде особой популярностью не пользовался, быстро сориентировались и «отыскали» (скорее, изготовили) немало старинных рукописей, включавших все больше и больше стихов.
Но тут в 1897 г. в Петербурге серьезный, хорошо зарекомендовавший себя ученый В.А. Жуковский издает статью «Омар Хайям и «странствующие» четверостишия», в которой довольно безжалостно развенчивает этого новоявленного кумира публики. В своей статье В.А. Жуковский показал и доказал, что атрибуция в данном случае – «авторская принадлежность»
Хайяму большинства четверостиший, которые тем временем были опубликованы в Европе, ошибочна; что касается меньшинства, то и там авторство Хайяма спорно… Жуковский поступил просто: сопоставил тексты четверостиший – в персидском оригинале, конечно, – с признанными собраниями стихов других поэтов, живших и творивших как до Хайяма, так и после него. И обнаружил, что там можно найти львиную долю «хайямовских» рубаи.
Вот такая получилась странная история, в которой очень многое нуждается в дополнительных пояснениях. Прежде всего нужно уточнить сам термин четверостишие/рубаи (рубаи – это единственное число слова со значением «четверка»/четыре строки»; множественное число – рубайят, оно и вынесено в название книги), который в русском понимании обозначает просто любой стишок из четырех строк, а в персидском – четко регламентированную стихотворную форму, определенным образом зарифмованную и, главное, всегда написанную одним и тем же стихотворным метром (именно метр, ритм выступает как определяющий признак, а метрика в персидской классической поэзии соблюдалась очень строго). Жанр (и метр) рубаи – исконно персидский, он восходит к пехлевийской литературе, а не к арабской, как ряд других стихотворных форм, однако считать его простонародным (как дубайти – персидские и таджикские частушки-припевки) неверно: рубаи сочиняли и изысканные поэты при царских дворах. Но все же в четырех строках особо не разгуляешься – вот почему «подписи», т. е. включенного в текст имени автора, в рубаи, как правило, не бывает, дата написания, конечно, тоже отсутствует. Поэтому и «странствуют» четверостишия из одного сборника, одного собрания в другие, приписываемые то одному, то другому поэту. Имя Хайяма иногда все-таки встречается в текстах рубаи, но именно это обстоятельство часто, хоть и не обязательно, выдает в них подделку.
Что вообще нам известно о Хайяме, которого в персидской традиции обычно величают хаким – «мудрец»? Годы жизни, восстановленные по косвенным данным, по гороскопам, астрономическим таблицам, – 1048–1131. Родился Хайям, по-видимому, в Нишапуре, тогда крупном городе на востоке Ирана, учился, вероятно, в Нишапуре и в Ираке (Багдаде), преуспел в науках, был известен своими трудами по математике, астрономии, философии. Принимал участие в оборудовании обсерватории в Исфахане, при дворе Малик-шаха Сельджукида, но вскоре после его смерти в 1092 г. вынужден был покинуть Исфахан из-за дворцовых интриг. Там же, в Исфахане, принимал участие в создании новой календарной системы, более точной, чем действовавшая, но она не привилась. У него не было ни жены, ни детей, да и вообще он слыл человеком не слишком общительным, замкнутым. Возможно, поэтому лишь двое из его современников, лично встречавшиеся с Хайямом, сохранили в своих сочинениях сведения о нем.
В основном же биографические данные – скудные, надо признать, были по крохам собраны позднейшими учеными из различных сочинений, часто составленных много лет спустя после смерти Хайяма. В средневековых сочинениях достоверная информация обычно сопровождается легендами и литературными анекдотами: в мусульманской традиции предание считалось вполне авторитетным источником. Порой и в современной литературе проскальзывает мысль, что-де легенда не возникает на пустом месте. К сожалению, суровая правда жизни, в том числе окружающей нас в настоящий момент, показывает, что это не так: легенда может родиться (и рождается) исключительно от силы мысли, целеустремленного накала воображения. А персы и в те далекие времена были известны своими выдающимися креативными талантами, они вдохновенно обрамляли любое имя, явление – порой, на современный взгляд, вообще не связанное с действительностью – такими прекрасными историями, яркими деталями, преданиями, что забыть их просто невозможно. Проходят века, сменяются эпохи, обычаи, нравы, а легенды живут. Но все же их колдовская красота не должна вводить в заблуждение современного трезвомыслящего читателя. В самом деле, ведь невозможно всерьез поверить, что персидская поэзия, как гласит легенда, родилась из ритмического биения в унисон двух влюбленных сердец: царя Бахрама Гура и его любимой невольницы Азаде! Или в чудесную историю о лукавой красавице Зухре, обольстившей ангелов Господних и вознесшейся на небо, хотя в этих преданиях приводятся имена и «факты»: царь Бахрам – был, персидская поэзия – была и есть; Зухра – планета Венера – восходит на небосклоне и поныне.
Вино и глина, или беседы с Хайамом. Беседа 5
* * *
О.:
О душа! Ты меня превратила в слугу.
Я твой гнет ощущаю на каждом шагу.
Для чего я родился на свет, если в мире
Все равно ничего изменить не могу?
В.:
Душа моя, пока в согласье мы –
Мне наплевать на этот мир Господень,
Что полон злобы и кромешной тьмы.
Пока свободна ты – и я свободен…
* * *
О.:
И того, кто умён, и того, кто красив,
Небо в землю упрячет, под корень скосив.
Горе нам! Мы истлеем без пользы, без цели.
Станем бывшими мы, бытия не вкусив.
В.:
Умрут – и кто умён, и кто красив.
Но жили ведь, обласканы природой.
А ты себе бессмертия проси
За то, что дураком жил и уродом…
* * *
О.:
Мне одна лишь отрада осталась: в вине.
От вина лишь осадок остался на дне.
От застольных бесед ничего не осталось.
Сколько жить мне осталось – неведомо мне.
В.:
Всем говоришь, Хайам, что ты – мужчина.
Так что же ищешь ты на дне кувшина?
В кувшине есть конец, но нет начал.
И истину никто там не встречал…
* * *
О.:
Когда голову я под забором сложу,
В лапы смерти, как птица в ощип, угожу –
Завещаю: кувшин из меня изготовьте,
Приобщите меня к своему кутежу!
В.:
Коль в ощип угодил, голубчик,
Тебя ждет не кувшин, а супчик.
* * *
О.:
Долго ль спину придется мне гнуть или нет,
Скоро ль мне суждено отдохнуть или нет –
Что об этом вздыхать, если даже вздыхая,
Я не знаю: успею вздохнуть или нет?
В.:
Пока ещё держит рука,
И ум не весь ещё пропит,
Хайам, наливай стакан,
Нас вечность торопит.
* * *
О.:
Жизнь – мираж. Тем не менее – радостным будь.
В страсти и в опьянении – радостным будь.
Ты мгновение жил – и тебя уже нету.
Но хотя бы мгновение – радостным будь!
В.:
Хайам на жизнь посмотрит спьяна:
Сплошь радость и фата-моргана.
С похмелья утром глянет – аж
Трясет: унынье и мираж…
* * *
О.:
Рано утром я слышу призыв кабака:
«О безумец, проснись, ибо жизнь коротка!
Чашу черепа скоро наполнят землею.
Пьяной влагою чашу наполним пока!»
В.:
Прекрасной жизнь его была:
Не зная будничных забот,
Хайам гуляет, пишет, пьёт.
А на великие дела
С утра кабак его зовет…
* * *
О.:
От безбожья до Бога – мгновенье одно,
От нуля до итога – мгновенье одно.
Береги драгоценное это мгновенье:
Жизнь – ни мало, ни много – мгновенье одно!
В.:
От безбожья до Бога – один только шаг,
От нуля до итога – один только шаг,
От рожденья до смерти – один только шаг.
Неспешно шагает по жизни ишак…
* * *
О.:
Лучше сердце обрадовать чашей вина,
Чем скорбеть и былые хвалить времена.
Трезвый ум налагает на душу оковы.
Опьянев, разрывает оковы она.
В.:
Гулять и пить душа горить,
Всегда мы хочем все и разом.
И обо чтом здесь говорить?
Нам для затем и даден разум…
* * *
О.:
Некто мудрый внушал задремавшему мне:
— Просыпайся, счастливым не станешь во сне.
Брось ты это занятье, подобное смерти.
После смерти, Хайам, отоспишься вполне!
* * *
О.:
Принесите вина – надоела вода!
Чашу жизни моей наполняют года.
Не к лицу старику притворяться непьющим.
Если нынче не выпью вина – то когда?
В.:
Хайам говорит – надоела вода?
Но воду ты в жизни не пил никогда.
Вода тебе в рот попадала, по слухам,
Лишь раз – когда мыла тебя повитуха…
* * *
О.:
Мертвецам всё равно: что минута – что час,
Что вода – что вино, что Багдад – что Шираз.
Полнолуние сменится новой луною
После нашей погибели тысячи раз.
В.:
Мертвецу всё равно: что минута – что час,
Что вода – что вино, что Багдад – что Шираз.
Удел мертвеца безотраден и горек.
Насколько ж счастливее алкоголик!
* * *
О.:
Да пребудет вино неразлучно с тобой!
Пей с любою подругой из чаши любой
Виноградную кровь, ибо в черную глину
Превращает людей небосвод голубой.
* * *
О.:
То, что Бог нам отмерил однажды, друзья,
Увеличить нельзя и уменьшить нельзя.
Постараемся с толком истратить наличность,
На чужое не зарясь, взаймы не прося.
* * *
О.:
Виночерпий, налей в мою чашу вина!
Этой влагой целебной упьюсь допьяна,
Перед тем как непрочная плоть моя будет
Гончарами в кувшины превращена.
В.:
Огляделся Хайам вокруг –
Лишь кувшин и советчик, и друг.
Так и пил он один за столиком:
Кто же хочет сидеть с алкоголиком…
* * *
О.:
Пристрастился я к лицам румянее роз,
Пристрастился я к соку божественных лоз.
Из всего я стараюсь извлечь свою долю,
Пока частное в целое не влилось…
В.:
Пристрастился я к соку божественных лоз.
И страсть моя долго длилась,
Пока частное в целое не влилось
И струйкой пенной не вылилось…
* * *
О.:
Снова вешнюю землю омыли дожди,
Снова сердце забилось у мира в груди.
Пей с подругой вино на зеленой лужайке,
Своей песней хмельной мертвецов разбуди!
В.:
Ты, Хайам, не ори, мертвецов не буди.
Представь себе: ёкнуло что-то в груди,
Ты устал и прилёг – вдруг над свежей могилой
Станут песни похабные петь и блудить…
* * *
О.:
В окруженье друзей, на веселом пиру
Буду пить эту влагу, пока не умру!
Буду пить до конца из гончарных изделий,
До того как сырьем послужить гончару.
* * *
О.:
Так как все за меня решено в вышине
И никто за советом не ходит ко мне –
Зачерпни-ка мне в чашу вина, виночерпий:
Выпьем! Горести мира утопим в вине.
* * *
О.:
Не выращивай в сердце печали росток,
Книгу радостей выучи, друг, назубок,
Пей, приятель, живи по велению сердца:
Неизвестен отпущенный смертному срок.
В.:
Мы книгу эту изучали
На нарах, вдоль и поперёк:
И радости в ней, и печали,
И каждому – статья и срок…
* * *
О.:
Долго ль будешь, мудрец, у рассудка в плену?
Век наш краток – не больше аршина в длину.
Скоро станешь ты глиняным винным кувшином.
Так что пей, привыкай постепенно к вину!
В.:
По жизни нетвердо бредёшь полупьяным,
И жизнь ты свою измеряешь стаканом.
Но меры иные встречаются рядом:
Построенным домом, посаженным садом…
* * *
О.:
От того, что неправеден мир, не страдай,
Не тверди нам о смерти и сам не рыдай,
Наливай в пиалу эту алую влагу,
Белогрудой красавице цердце отдай.
В.:
Рыдай – не рыдай, страдай – не страдай,
Этой проблеме – вечность:
Белогрудой красавице сердце отдай,
Ибо там – бессердечность…
В.:
Господь тебе чего-то недодал?
Считай, других ты меньше пострадал,
И бед грядущих остерёгся ловко:
Ведь сыр бесплатен только в мышеловке…
* * *
О.:
Как прекрасны и как неизменно новы
И румянец любимой, и зелень травы!
Будь веселым и ты: не скорби о минувшем,
Не тверди, обливаясь слезами: «Увы!»
* * *
О.:
Встанем утром и руки друг другу пожмем,
На минуту забудем о горе своем,
С наслажденьем вдохнем этот утренний воздух,
Полной грудью, пока еще дышим, вздохнем!
В.:
Встать на заре – совсем не будет в труд ей,
Тебе дать, старый, руку. Но, при том,
Красотка дышит белой полной грудью,
А ты – обвислым дряблым животом…
* * *
О.:
В жизни трезвым я не был, и к Богу на суд
В Судный день меня пьяного принесут!
До зари я лобзаю заздравную чашу,
Обнимаю за шею любезный сосуд.
В.:
В жизни трезвым ты не был, и к Богу на суд
В Судный день тебя, пьяного, не понесут.
И ты не узнаешь, что Сущий и Истинный
Всем пришедшим в тот день объявит амнистию…
* * *
О.:
Брось молиться, неси нам вина, богомол,
Разобьем свою добрую славу об пол.
Все равно ты судьбу за подол не ухватишь –
Ухвати хоть красавицу за подол!
В.:
Ты разбил свою добрую славу об пол,
Ухватив ту красавицу за подол.
А красотка судьбу твою определила,
Приложив раз-другой тебя фейсом об стол…
* * *
О.:
Луноликая! Чашу вина и греха
Пей сегодня – на завтра надежда плоха.
Завтра, глядя на землю, луна молодая
Не отыщет ни славы моей, ни стиха.
В.:
Чашу смеси гремучей – вина и греха –
Нынче выпил, а завтра головка плоха.
Грустно глядя на землю, луна молодая
Не отыщет ни славы твоей, ни стиха…
* * *
О.:
Виночерпий, бездонный кувшин приготовь!
Пусть без устали хлещет из горлышка кровь.
Эта влага мне стала единственным другом,
Ибо все изменили – и друг, и любовь.
В.:
«Он знал одной лишь думы власть,
Одну, но пламенную страсть…»
Тебя волнует мысль одна:
Чтобы кувшин твой был без дна…
* * *
О.:
Травка блещет, и розы горят на кустах…
В нашей утренней радости кроется страх,
Ибо мы оглянуться с тобой не успеем –
Травку скосят, а розы рассыплются в прах.
В.:
С утра Хайаму отравляет радость
От жизни ожидаемая гадость.
А к вечеру он весел: с головой
Обгадился. Но это ж не впервой!
* * *
О.:
Рыба утку спросила: «Вернется ль вода,
Что вчера утекла? Если – да, то – когда?»
Утка ей отвечала: «Когда нас поджарят –
Разрешит все вопросы сковорода!»
* * *
О.:
Дай мне влаги хмельной, укрепляющей дух.
Пусть я пьяным напился и взор мой потух –
Дай мне чашу вина! Ибо мир этот – сказка,
Ибо жизнь – словно ветер, а мы – словно пух…
* * *
О.:
Рыба утку спросила: «Вернется ль вода,
Что вчера утекла? Если – да, то – когда?»
Утка ей отвечала: «Когда нас поджарят –
Разрешит все вопросы сковорода!»
* * *
О.:
Круг небес, неизменный во все времена,
Опрокинут над нами, как чаша вина.
Эта чаша, которая ходит по кругу.
Не стони – и тебя не минует она.
* * *
О.:
Когда ветер у розы подол разорвет –
Мудрый тот, кто кувшин на двоих разопьет
На лужайке с подругой своей белогрудой
И об камень ненужный сосуд разобьет!
* * *
О.:
Встань и полную чашу налей поутру,
Не горюй о неправде, царящей в миру.
Если б в мире законом была справедливость –
Ты бы не был последним на этом пиру.
* * *
О.:
Жизнь в разлуке с лозою хмельною – ничто.
Жизнь в разлуке с певучей струною – ничто.
Сколько я ни вникаю в дела под луною:
Наслаждение – все, остальное – ничто!
В.:
С хмельной лозой, с певучею струной
Во что-то вникнуть сложно под луной.
Пойди, проспись, Хайам, а завтра днём
Ты в дело вникнешь и с твоим умом.
* * *
О.:
С той, чей стан – кипарис, а уста – словно лал,
В сад любви удались и наполни бокал,
Пока рок неминуемый, волк ненасытный,
Эту плоть, как рубашку, с тебя не сорвал!
* * *
О.:
Не горюй, что забудется имя твое.
Пусть тебя утешает хмельное питье.
До того как суставы твои распадутся –
Утешайся с любимой, лаская ее.
В.:
Не горюй, что забудется имя твоё,
Пусть тебя утешает хмельное питьё.
Когда твои суставы распадутся,
Любимой утешители найдутся.
* * *
О.:
Следуй верным путем бесшабашных гуляк:
Позови музыкантов, на ложе возляг,
В изголовье – кувшин, пиала – на ладони,
Не болтай языком – на вино приналяг!
В.:
Плюй на дела, на долги и обязанности,
Плюй на жену, на детей и привязанности,
Пей, и горит всё пусть синим огнём!
«Верной дорогой, товарищ, идём. «
* * *
О.:
Чем стараться большое именье нажить,
Чем себе, закоснев в самомненье, служить,
Чем гоняться до смерти за призрачной славой –
Лучше жизнь, как во сне, в опьяненье прожить!
* * *
О.:
Словно ветер в степи, словно в речке вода,
День прошел – и назад не придет никогда.
Будем жить, о подруга моя, настоящим!
Сожалеть о минувшем – не стоит труда.
В.:
Речка. Садик за речкою. Розы цветут.
Вижу, юные гурии в садик идут.
Принеси мне вина, вознесу я молитву,
Чтобы сил дал Аллах на великую битву.
* * *
О.:
Ты не знаешь, о чем петухи голосят?
Не о том ли, что мертвых не воскресят?
Что еще одна ночь истекла безвозвратно,
А живые, об этом не ведая, спят?
* * *
О.:
Не пекись о грядущем. Страданье – удел
Дальновидных вершителей завтрашних дел.
Этот мир и сегодня для сердца не тесен –
Лишь бы ты отыскать свою долю сумел.
В.:
Ни безрук ты, Хайам, ни безног, ни горбат,
Но уделом избрал погребок-харабат,
Где ни солнца, ни звона копыт и ни песен.
Это здесь твой удел, что для сердца не тесен?
* * *
О.:
Не таи в своем сердце обид и скорбей,
Ради звонкой монеты поклонов не бей.
Если верного друга сейчас не накормишь –
Все сожрет без остатка наследник-злодей.
В.:
Мы с тобою не ели, по-моему, неделю,
И в желудке жестоко рычит аппетит.
Если ты не накормишь меня до постели,
Наша ночь мимо цели стрелой пролетит.
* * *
О.:
Злое небо над нами расправу вершит.
Им убиты Махмуд и могучий Джамшид.
Пей вино, ибо нету на землю возврата
Никому, кто под этой землею лежит.
* * *
О.:
Не пекись о грядущем. Страданье – удел
Дальновидных вершителей завтрашних дел.
Этот мир и сегодня для сердца не тесен –
Лишь бы ты отыскать свою долю сумел.
В.:
Ни безрук ты, Хайам, ни безног, ни горбат,
Но уделом избрал погребок-харабат,
Где ни солнца, ни звона копыт и ни песен.
Это здесь твой удел, что для сердца не тесен?
* * *
О.:
«Как там – в мире ином?» – я спросил старика,
Утешаясь вином в уголке погребка.
«Пей! – ответил. – Дорога туда далека.
Из ушедших никто не вернулся пока.»
В.:
Хайам в своем углу рыдает безутешно.
Остался он один: друзья его поспешно
Покинули сей мир. При том так пьяны были,
Что друга своего с собою взять забыли.
* * *
О.:
Если сердце мое отобьется от рук,
То куда ему деться? Безлюдье вокруг!
Каждый жалкий дурак, узколобый невежда,
Выпив лишку, Джамшидом становится вдруг.
В.:
В компании со мной вина кувшин и кружка,
А сердце я и нрав упрятал под подушку.
Нет, выпив лишку, богатырь я тоже,
Но все же, знаете, не хочется по роже.
* * *
О.:
Вереницею дни-скороходы идут,
Друг за другом закаты, восходы идут.
Виночерпий! Не надо скорбеть о минувшем.
Дай скорее вина, ибо годы идут.
В.:
Ночь за ночью идут, дней не вижу совсем.
Сколько лет здесь сижу? Может, пять, может, семь.
Вижу только закаты, восходы – никак.
Виночерпий, вина! Что-то в мире не так.
* * *
О.:
День прекрасен: ни холод с утра, ни жара.
Ослепителен блеск травяного ковра,
Соловей над раскрытою розой с утра
Надрывается – браться за чашу пора!
В.:
В весеннем расцветающем саду
Так тонко ощущаешь красоту:
«Вот это роза, блин! Ш-шоб я так жил!» –
Присел под куст и кучу наложил.
* * *
О.:
Ранним утром, о нежная, чарку налей,
Чанг настрой и на чанге играй веселей,
Ибо в прах превратило и Джама и Кея
Это вечное круговращение дней.
В.:
«Чунга-чанга, чудный остров,
Жить на нём легко и просто. »
Утром чарочку налей:
— Бу-у-м здоровы, Джам и Кей!
* * *
О.:
Лунным светом у ночи разорван подол.
Ставь кувшин поскорей, виночерпий, на стол!
Когда мы удалимся из дольнего мира,
Так же будет луна озарять этот дол.
В.:
Лунным светом у ночи разорван подол,
Юным ветром у розы разорван подол,
У красавицы страстью разорван подол.
Жаль, ревнивым вином я отправлен под стол…
* * *
О.:
Научась отличать свои руки от ног,
Я рукой шевельнуть самовольно не мог.
Жаль, что в счет мне поставят бесплодные годы,
Когда не был я пьян, когда был одинок.
В.:
Научась отличать свои руки от ног,
Ты рукой шевельнуть самовольно не мог –
Дозволенье на то ниспослать должен Бог.
Ты, Аллаха отринув, свободен давно,
Но тебе не даёт шевельнуться вино.
И осталась одна только рифма – говно.
В.:
Устроил жизнь свою приятно:
Тебе вино дарило радость,
Вкушал ты звуков чанга сладость,
Использовал красоток слабость.
О чем скорбел ты – не понятно.
* * *
О.:
Что меня ожидает – неведомо мне,
Скорбь рождает раздумье о завтрашнем дне.
Пей, Хайам! Не пролей ни глотка этой влаги,
Этой жизни, которой все меньше на дне.
В.:
Что тебя ожидает – простейший вопрос:
Абстиненция, тремор, склероз и цирроз…